Остаюсь преданный Тебе князь Ца Ю, ученый и путешественник.
Писано в Луксуре третьей луны года Тигра, одиннадцатого числа, в час пополуночи».
Невысокий седеющий человек в пестром, но аккуратном шелковом одеянии, ниспадающем мягкими складками до самых его стоп, быстро запечатал письмо. Оглядевшись по сторонам и убедившись, что никто за ним не подсматривает, он подошел к клетке, где ворковали два больших голубя. Ца Ю открыл дверцу клетки и пальцем поманил к себе одного из голубей. Голубь вылетел из клетки и опустился на ладонь князя. Ца Ю вздохнул и закрыл дверцу. Затем он аккуратно приладил послание к лапке птицы. Едва человек закончил эту процедуру, голубь взлетел и выпорхнул в открытое окно. Князь проводил его долгим взглядом, полным веры и надежды. Быстро набрав высоту, птица скрылась в черном небе.
Взгляд Ца Ю упал вниз, на город. Он увидел пламя костров, копошащиеся вокруг них безобразные фигуры, услышал истошные крики истязаемых и глумливый гогот истязателей – и сам удивился, насколько привычными стали для него подобные картины. Князь поспешил отойти от окна. Взгляд его вернулся к клетке, и Ца Ю непроизвольно улыбнулся: в клетке снова ворковали два голубя. Замечательное волшебство, подумал кусанец. Не далее как через день Великий Шу прочитает его донесение. А ведь от Луксура до Кусана тысячи и тысячи миль! Довольный собой и своей миссией, князь Ца Ю позвал слугу, чтобы тот помог ему отойти ко сну.
Звероподобный Патрас, начальник королевской стражи Стигии, недвижно застыл в дверях библиотеки, ожидая, когда владычица соизволит обратить к нему свои очи. Наконец, Тхутмертари отложила письмо и коротко кивнула Патрасу. Тот со скоростью, странной для человека его комплекции, растворился за дверями, а мгновением позже вновь появился, и с ним возникли еще двое стражников, которое не то вели, не то волокли автора ночного послания Великому Шу. Единственного взгляда пронзительных сапфировых глаз оказалось достаточно Патрасу, чтобы понять, чего хочет Святейшая. Спустя несколько мгновений стражников в библиотеке не было. Лишившийся опоры в лице стражников, смертельно бледный Ца Ю стоял перед королевой, и она видела, что он вот-вот готов упасть – не то в обморок, не то на колени.
Тхутмертари приветливо улыбнулась кусанцу, желая, как видно, подбодрить его, и указала на кресло напротив своего. Собрав всё свое мужество, Ца Ю принял ее приглашение. Когда Ца Ю опустился в кресло, она взяла письмо, которое недавно читала, и не без лукавства помахала им перед глазами кусанца.
– С превеликим интересом прочитала сей труд, почтеннейший князь, найдя в нем много важного, поучительного и забавного…
Ца Ю беззвучно упал на колени перед ней. Должно быть, от ужаса он лишился речи, либо, как человек умудренный опытом, почитал бессмысленным что-то объяснять и взывать о пощаде. Тхутмертари подумала, что, наверное, сейчас кусанец молится своим богам, вернее, Небу, от которого по обыкновению ждет милостей больше, чем от нее, от Тхутмертари. Что ж, она сумеет разубедить его в этом. Ей вообще нравилось разрушать заблуждения – равно как разрушать и все прочее, что поддается разрушению.
Она встала, подошла к Ца Ю и силой подняла его с колен, снова усадила в кресло. Взяв его руки в свои, она погладила их и сказала на кусанском диалекте:
– Ну же, князь, прошу вас, не нужно так расстраиваться! Ничего страшного не случилось. Прошу простить меня, ведь я прочла ваше письмо без разрешения…
Ца Ю замотал головой, пытаясь что-то сказать, но изо рта его послышалось лишь невнятное мычание. Тхутмертари продолжала:
– Меня извиняет лишь одно: я страстная поклонница вашего таланта! Я прочла все ваши книги. Не верите? – она рассмеялась и, гибкая, как змея, проскользнула к стеллажам, на которых лежали книги; королева недолго поискала и взяла одну из них. – Вот, например, ваш трактат «Нравы и обычаи стигийцев, ихние боги, короли и чародеи, а также прочее, имеющее быть к югу от Стикса». Замечательная книга! Лучшее, что написано о Стигии во все времена.
Она поставила книгу обратно и по памяти продекламировала:
– «…А еще существует легенда, будто где-то в заколдованной темнице Тот-Амон содержит известную волшебницу Тхутмертари и ее возлюбленного жреца-расстригу Атотмиса, и что была эта самая волшебница незаконнорожденной дочерью прежнего короля стигийцев Ментуфера, а вот кто родил ее, о том легенда умалчивает…».
Кусанский князь изумленно пялился на королеву: цитата из его старой книги была воспроизведена ею с дословной точностью!
– Или это, – Тхутмертари достала из ящичка манускрипт, испещренный пляшущими иероглифами, по виду необычайно древний, – вот они, мифические пророчества кхарийского мудреца Юфэня, жившего девять тысяч лет тому назад как раз там, где теперь находится ваш Кусан. Здесь также говориться обо мне; Юфэнь был неплохим пророком.
– Вы понимаете по-кхарийски? – вырвалось у кусанца.
– Ну, разумеется, – притворно оскорбилась Тхутмертари. – Мне известны разные древние языки, равно как и теперешние. Это бывает весьма полезно, скажу я вам. Вот, например, таблички яцтаков – эта раса исчезла с лица Земли сотни тысяч лет тому назад; я отыскала их в хранилищах Йесет-Мета, когда освобождала народ змеядов из подземной страны. Хотите, я вам почитаю?
Не дожидаясь ответа князя, она принялась читать. Язык оказался необычайно мелодичным, он звучал подобно музыке, и Ца Ю поневоле заслушался. Когда Тхутмертари наконец закончила, он внезапно осознал, что ничего не понял из прочитанного: язык дочеловеческой расы совершенно не походил ни на одно из известных ему наречий. Сочувственно улыбнувшись ему, королева перевела на кусанский:
– На этой табличке прославляются добродетели некоего яцтакского властелина, который прославился заключением долгожданного мира с глаханами. Он был поистине святым человеком, вернее, яцтаком, этот самый царь, если верить табличке; в сравнении с ним наши благочинные жрецы Митры выглядят сущими злодеями, – Тхутмертари рассмеялась над собственной остротой. – И всё бы было замечательно, если бы не знать, что пятью годами позже царь-святоша был убит, его подданные умерщвлены, а владения разграблены. Вы понимаете меня, князь?
Ца Ю подавленно кивнул. Нужно быть круглым идиотом, чтобы подумать, будто королева завела весь этот разговор, дабы извиниться за прочтение чужого письма. Она ничего не делает просто так. Первый испуг прошел, когда Ца Ю понял, что, во всяком случае, пока его жизни ничего не угрожает. Если злодейка желает побеседовать с ним, он не станет отказываться. К чему бы это ни привело.
– Я восхищаюсь Вашим Величеством. Однако я лучше приму мученическую смерть, чем вашу веру.
Тхутмертари оставила таблички яцтаков и вновь опустилась в мягкое кресло прямо напротив собеседника.
– Ну зачем вы так, – мягким, завораживающим голосом упрекнула его она. – Я вовсе не желаю, чтобы вы променяли свое Небо на моего Сета. Мне от вас это не нужно. Люди должны поклоняться тем богам, в каких верят.
Ца Ю решил, что ослышался, но Тхутмертари, видя его изумление, с чарующей улыбкой на устах повторила сказанное. Кусанский мудрец понял, как много нужно постараться, чтобы постичь эту натуру. Если сие вообще возможно. Он внимательно, но ненавязчиво оглядел сидящую перед ним женщину. На вид ей трудно было дать больше тридцати, однако стареющий князь прекрасно знал, что ей должно быть далеко за пятьдесят. Пышные волны золотых волос ниспадали на короткую белую тунику, оставлявшую открытыми точеные руки и ноги. Кроме простой туники и столь же непритязательных сандалий, на Тхутмертари ничего не было – ни короны, ни украшений. Князь неожиданно поймал себя на мысли, что ужасную стигийскую владычицу можно запросто спутать с обычной девушкой – если бы не поразительная красота ее. Такая красота неестественна для живого человека, невозможна без вмешательства божественных сил, и силы эти, увы, вовсе не желают миру добра и красоты… И еще от прочих людей её отличает некая злая аура, некое неясное, но устойчивое ощущение угрозы, которое могут прочувствовать даже неопытные маги – а Ца Ю относил себя именно к разряду таковых. Тхутмертари всюду несла с собой дыхание непонятного ужаса, так что рядом с ней чувствительным людям становилось плохо даже тогда, когда она улыбалась, шутила, демонстрировала им свое расположение. Вот и теперь князю было отчего-то трудно дышать, хотя воздух в библиотеке был чист, не в пример смрадному воздуху Луксура. Перебарывая это чувство, он вопросил:
– Изволит ли Ваше Величество поведать мне, чем я, ничтожный, могу служить Вашему Величеству?
– Изволю, – королева снова взяла послание князя Великому Шу. – Вот здесь вы говорите: «Полагаю, Небо не предоставит мне возможность написать ее подробную биографию». А что вы скажете, если не Небо, а я сама предоставлю вам такую возможность?
